Материалы

ПАВЕЛ ВЕРБИЦКИЙ

ДУХОВНЫЙ ПУТЬ СЕЛА

Украинское село: от патриархальности к постмодернизму

Продолжение

Борьба с патриархальным миром
 
В послевоенный период никто открыто не боролся с религиозными взглядами православных и католиков – их просто игнорировали. Борьба шла исподволь и прежде всего против церковных зданий. Здесь действовал отработанный сценарий того времени. Государственная комиссия проверяла церковь. Под самой вершиной церковного купола кто-то из комиссии, обладающий «уникальной» остротой зрения, заметил царапину на краске. Вместе с другими незначительными замечаниями царапина была запротоколирована как «трещина в куполе» и свидетели, по наивности, подписали этот протокол. Вскоре выяснилось, к чему была вся эта дьявольская затея: церковь была объявленная в аварийном состоянии и закрыта. Это был 1961 год, в который по всей стране было закрыто 1390 православных приходов[11].
 
В областном центре, куда обратились жители села с жалобой, уполномоченный по делам религии посмотрел на карту и сказал, что в соседнем селе есть церковь и туда всего четыре километра. И им должно бы быть стыдно (!), что хотят иметь свою церковь, когда близко есть другая. Вот, оказывается, чего нужно стыдиться людям согласно новой советской морали. Предупреждая возражения, он добавил, что его старый отец до самой смерти за двадцать километров ходил в церковь. Людям было предложено посещать церковь в соседнем селе.
 
Мой дед был одним из этих просителей. Он вспоминал, как они возвращались в недоумении: почему они должны были стыдиться, что хотят иметь открытую церковь? Наоборот – им было стыдно, что нет церкви в селе, что она закрыта, а они ничего не делают для её открытия. Народ считал, что село без церкви – неполноценное село. Они не были наивными и понимали политику власти, но обвинение в отсутствии стыда не понимали никак. Ведь стыд был важнейшей основой моральной жизни села. Странная мораль была у новой власти! Они и не представляли себе, что мораль этой власти строилась не на христианских, а совершенно других основаниях. И что такая мораль вообще возможна! Бедные мои деды-земляки, я преклоняюсь перед их вековой мудростью, но они и не подозревали, что только что разговаривали с живым «марсианином»[12]. И мораль у него – марсианская, им чужая, непонятная...
 
Через несколько лет село снова послало делегацию в Киев – ходатайствовать об открытии церкви. «Вы что, хотите, чтобы церковный купол обрушился на головы людей?» – журил ходоков за правдой киевский чиновник, тыкая пальцем в тот самый протокол с «трещиной на куполе». Конечно, никто не хотел, чтобы церковный купол обрушился на головы людей. С тем и возвратились в село.
 
К людям, пришедшим к власти за справедливостью, применялись примитивные методы доморощенной психологии советских управленцев – сделать любой ценой человека виноватым; при этом деликатно говорили ему разные благоглупости. Виноватым в безответственности за чужую жизнь, когда купол церковный упадет на головы людей, или в лени, что не хотят четыре километра идти в церковь, когда люди и по двадцать ходили. А виноватый ничего уже не просит – ни об открытии церкви, ни о повышении зарплаты; не жалуется ни на своеволие местного начальства, ни на нехватку необходимого, – он желает одного: поскорее вырваться из этого кабинета. Внушенное просителю чувство вины работало в нем так, что он, стоя перед начальством, чувствовал себя виноватым уже в том, что пришел что-то просить или на что-то жаловаться. Ведь вокруг все довольны всем, а на трудовом фронте эти, довольные, ударным трудом еще больше стараются умножить довольство всех. «Конечно, и у нас есть недостатки, иногда – промахи, но мы с ними боремся, решаем...» – так, обычно советские чиновники заканчивали свои речи, лукаво смиряясь и оправдывая свое присутствие в этих кабинетах.
 
«Юридическим эталоном советской власти стала “презумпция виновности” человека. Российский, а затем советский человек был априори греховен. Но не перед Богом, а перед властью. Власть заняла место Бога. Человек для большевиков – вообще ничто – тварь земная, “материал капиталистической эпохи, непригодный для создания социалистической цивилизации”. Его необходимо расстрельно и тюремно переработать»[13], – так объясняет А. Н. Яковлев классовую мораль большевиков по отношению к народу.
 
Любая власть старалась использовать труд сельских жителей для себя. А внутренняя жизнь человека их мало интересовала: что он думает, во что верит, какую мораль исповедует – это было дело самого человека. Так было всегда. Когда пришли коммунисты и насильственно навязывали новый способ хозяйствования – коллективную работу в колхозе, то народом это нововведение так и понималось: иметь выгоду в первую очередь для себя, для своего государства. Ко всем таким изменениям народ относился со здоровым чувством скептицизма. Но когда без причины закрыли сельскую церковь (все понимали, что трещина в куполе – это ложь), народ в селе впервые столкнулся с идейной враждой новой власти, которая начала внедряться в души людей.
 
Скептицизм и недоверие переросло в скрытую вражду. (Она сохранилась в большинстве народа до самой Перестройки – этим и объясняется такой быстрый массовый переход людей в стан оппозиции). Но нашлись в селе такие люди, для которых желание любой ценой устроиться в этой жизни взяло верх – эти и приняли новую власть, были ей опорой и занимали все руководящие должности в селе. Эти люди, окончательно деградировавшие и, по словам жителей села, «никогда не просыхавшие от самогона», позже выламывали памятные кресты и топили их в реке.
 
Крестоповальщики
 
Крест – сакральный символ христианства – навсегда вошел в сознание нашего народа как напоминание о голгофской жертве Христа.Это не давало покоя новой власти. И вот, в холодную зиму 196* года, по селу поползли слухи о том, что пропадают на полях каменные кресты. Люди отказывались в такое верить, пока не убеждались сами. В короткие серые дни приходили некоторые из них к этим местам, смотрели молча на ямы в мерзлой земле, на следы гусениц от бульдозера, ведущие к высокому берегу реки, где самые глубокие места, качали головами и молча уходили. Как позже рассказывали очевидцы тех событий, многие думали, что так начинается конец света.
 
Сломать крест и сбросить его в реку – такое мог сделать только тот, кто перешагнул через массу запретов – как внешних, так и внутренних. Ведь человек поднимался против тысячелетней истории и культуры, покушался на основы жизненного уклада своего народа. В селе по-народному верили, что будет время, когда поведет по земле антихрист свое войско на последнюю армагедонскую битву с Христом. И ставили на дорогах кресты, освящали их в надежде, что злой дух обойдет эти села потому, что крестов он боится. И когда местные, угорелые от сивухи коммунисты, стали ломать и сбрасывать в реку кресты, люди думали, что уже начался конец света, и  дьявольские слуги готовят сатане дорогу на последнюю битву.
 
Эта зима была для села буниновскими «окаянными днями»[14]. Как пепел Везувия, опустился на Карпиловку страх и недоумение и покрыл ее удушливой тьмой, в которой задыхались люди. Село замерло в ожидании страшных вестей о новых рейдах крестоповальщиков. Люди встречались на короткое время, перебрасывались несколькими словами и расходились. Все знали, чья это работа. Как когда-то, читая письмо из Канады, люди никак не могли понять состояние душ своих земляков, переступивших все человеческие границы, так и теперь все были в недоумении.
 
Поступок братьев, уехавших в Канаду, можно было объяснить влиянием «чужины», но теперь это делали свои же, жители этого села. На первый взгляд – нормальные люди, но что с ними происходило ночью, когда они садились за рычаги бульдозеров и ехали валить кресты? Размышляя над похожей загадкой, Д. Мережковский писал в 1919 году о людях новой власти: «Среди русских коммунистов — не только злодеи, но и добрые, честные, чистые люди, почти «святые». Они-то-самые страшные. Больше, чем от злодеев, пахнет от них «китайским мясом».[15]
 
На людей навалился огромный груз: нужно было как-то объяснить то, что происходит. Иначе – как жить дальше? Тех, кто переступил страх перед Богом и даже мистический страх наказания за надругание над крестами, тех, кто потерял разум – люди стали бояться, как боятся разъяренного быка, взбешенных псов, чьи действия непредсказуемы. Объяснение происходящему было найдено случайно. Кто-то высказал мнение, что это делалось «на пьяную голову», и люди ухватились за эту мысль и этой мыслью успокоились, потому что, действительно, с нормальным сознанием это делать было невозможно. Иначе – жить было бы страшно с такими соседями и в таком «нормальном» мире. Это было смутное время сумасшедшей власти, когда пьяных предпочитали трезвым, когда потерявший разум человек был более понятен и этим безопасней, чем «нормальный» и трезвый, ломающий кресты. Село спасалось от крестоповальщиков, «выводя» этих людей из нормального круга в область безумия.
 
Подавляющее большинство жителей Карпиловки принадлежат к нескольким большим фамилиям, и хотя различали «своих» и «не наших» (т. е. – не из нашего рода), но люди жили мирно. Понятие «чужой» ни к кому из жителей села не применялось, хотя в селе жили переселенцы из Закарпатья, лемки, а с приходом советской власти поселились в селе люди из восточной Украины и России. Природный интерес к новым людям, желание помочь, доброжелательность коренных жителей способствовали мирной и доброй атмосфере. Но с крестоповального времени люди в селе начали неформально отделять себя от чужих, и, несмотря на родственные связи, чужими называли тех, у которых был чуждый дух, необъяснимые поступки, угрожающие вековому пониманию жизни.
 
Удивляет в них уверенность в безнаказанности, вера в бесповоротность политической ситуации. Как они думали жить дальше среди людей? Что это? Вера такая или какой-то ген Каина проявился? Пресловутая бездумность или желание выслужиться перед властью, «отработать» за дарованные блага? Ничем этим нельзя объяснить их действия – и вопрос остается открытым. Свести всё до примитивизма и объяснить всё пьяным безумием тоже нельзя – это была серьёзная акция, кто-то за этим наблюдал, отчитывался, они должны были понимать, что делают. И делалось это не одну ночь, а больше месяца периодически происходили ночные «подвиги» сельских коммунистов. Этим крайним проявлением неприкрытого зла они отделились от людей и стали недоступны для понимания. Там, в темных глубинах их сознания, в мраке их душ происходило что-то демоническое и действовали другие законы, неподвластные людскому осмыслению.
 
Наверное, ближе всех к истине был Дмитрий Мережковский с его радикальной характеристикой новой власти, рожденной собственными наблюдениями «окаянных дней». Он писал в 1920 году Герберту Уэллсу:
 
«Знаете, что такое большевики? Не люди, не звери и даже не дьяволы, а наши “марсиане”... Самое страшное в большевиках не то, что они превзошли всякую меру злодейств человеческих, а то, что они существа иного мира: их тела — не наши, их души — не наши. Они чужды нам, земнородным, неземною, трансцендентною чуждостью…»[16].
 
Это – грустная страница в истории села. О ней никто не говорит, не вспоминает, стыдно всем: одним – за действия, другим – за молчание. «Бог им судья» – говорили люди, не желая ворошить прошлое и причинять боль. Сегодня жители села, особенно пожилые, будут охотно разговаривать на любую тему из прошлого, только не на эту. Забываются эти события скорее других, потому что сама память о них неприятна. Безбожная акция уничтожения крестов была настолько чужой, что «не вмещалась» в сознание сельского жителя.
 
Последним в ту зиму был повален и куда-то увезен гранитный крест и большая надгробная плита с изящной латынью из панского захоронения времен Австро-Венгрии. Единственный крест оставался нетронутым за забором церкви, установленный в честь 950-летия крещения Руси. Одни кресты зарывали в оврагах, другие топили в реке. И лежат где-то на дне реки каменные распятья, смотрят сквозь толщу вод на отвергнувший их мир, где только скелеты телевизионных антен остались над головами духовно обворованых людей. Или легли на дно реки лицом вниз, устыдившись человеческих деяний. И заносит их илом, как забвеньем – память людскую...
 
В Карпиловке дух нового времени обошелся с крестоповальщиками особенно жестоко, не пощадив их совесть. В результате все они, развращенные властью и самогоном, вынуждены были спасаться от укоров совести единственным доступным для них способом – ломая сам механизм совести. Уничтожая совесть, они теряли с ней и человеческий образ.

______________________

[11] Интернет док.:http://tapirr.narod.ru/ekklesia/history/1917gonen_damas.htm.

[12] См. Ответ Д. Мережковского Герберту Уэллсу. – С. 136.

[13] Яковлев А.Н. Сумерки «Материк», – М., 2003. – С. 215.

[14] Бунин И. «Окаянные дни». В 1918 –1920 гг. Бунин записывал в форме дневниковых заметок свои непосредственные наблюдения и впечатления от событий в России того времени.

[15] «Китайским мясом» называлось в народе мясо расстрелянных, продававшееся, по слухам, под видом телятины на рынках китайцами. См. А. Николюкин. Феномен Мережковского. Цит. по интернет док.: http://ru.wikipedia.org/wiki/

[16] Безелянский Юрий. 99 имен Серебряного века. – М., Эксмо. – 2007. – С. 68.

_____________________________

Вы здесь: Home